На первый взгляд, все вполне очевидно. КВНы, песни у костра под восторженный лепет подруг, Эрика, берущая пятую копию с третьей попытки, et caetera, and so on, тощо.

Но раз уж учат нас Бахтин с Хейзингой, что нет в истории человеческих культур большего универсума, нежели смеховая, то трудно удержаться от искушения возвести начала избранной нами стези ко временам Шумера и Аккада.

Мог ли среднестатистический среднего класса интеллектуал после (но не вместо!) трудового дня рядового инженера-ирригатора собравшись с такими же, как он, мелиораторами действительности за бокалом сомы в глинобитном панельнике Ура, как две капли драгоценной воды похожем на соседние строения спального района, мог ли он, могли ли они находить радостное утешение в косноязычных вариациях гремевших по утрам с зиккуратов восхвалений Энлиля?

Ужель избегли они искуса менять слова на похоже звучащие? переложить классический таблоидный текст родным суржиком ниневийских предместий? сочинить альтернативную версию непростых отношений Тиамат и Мардука, единственно пригодную для внутрисемейного или внутрикорпоративного дискурса?

Или непререкаемый авторитаризм мифа таки делал подобное спонтанное соавторство богам и законам не то чтобы невозможным (откуда же тогда прогресс культуры?), но — не-представимым-в-быту?

Тогда Античность. Тут все прозрачней ввиду наличия письменных свидетельств и — Литературы. Но не станем за нерелевантностью касаться аристофанов пера и кифары, звонкой драхмой бравших за смех политических граждан. Нам скорее предшествует дионисийская креативность нетрезвых толп, а вернее их локальных интеллектуальных сгущений. Здесь, подобно нам, осмеяние — очищало, и в конечном счете — возвышало.

Не будем, однако, слепо идеализировать грекоримлян. Мрачновато-экстатические, по Гаспарову, сценарии Элевсинских мистерий ассоциируется у меня скорее с эстетикой триумфа воли партийных съездов, нежели с подчеркнуто-раздолбайской атмосферой Дней Физика Великой Эпохи Застоя.

Кроме того, присущий нашему жанру несколько мягко говоря заниженный пиетет к богам, городу и миру по тем временам чересчур отдавал бы цикутой, а не к тому месту обнародованный изящнейший центон — теплой ванной пополам с кровью сочинителя.

Итак, остаются Новые Времена — времена новых карнавалов. Здесь источники документированы — и непереводимая аллитерированность скальдических вис, и схоластический формализм позднего Средневековья, и Гепта- с Декамероном, и Гаргантюа с Пантагрюэлем, и 1001 ночь, и ваганты, и поденщик Шекспир, и преподобный Свифт, и далее по тексту.

На всем этом мы воспитывались, и практически все это мы оболгали. Ибо наш жанр, как ни крути, есть жанр искусства, а искусство есть одетая бесконечно причудливым разнообразием форм благая ложь о мире. (Как загнул! — С.Д.) Ведь так легко видеть, что голая правда о нашем с вами мире вполне безыскусна.

Ресурсов про эти и более современные источники нашего жанра в Сети несть числа. Упомяну лишь об одном, близком лично мне – украинцу. Это Харьковская бурса на одноименном спуске, где ныне Институт Культуры.

Густо замешанный на классическом европейском образовании бурлеск местных бурсаков в их смыслообразующем противостоянии с москалевскими (Ге)раклами разрешился не только философическими баснями Сковороды и «Энеїдой» Котляревского, но и многими родными глазу и слуху нашему стилистическими изысками.

Например, именно у бурсаков я обнаружил великолепные образчики латино-слобожанской поэзии, выполненной два с лишним века тому назад в безупречной технике межъязыковой фоносемантической аттракции — технике, приоритет на которую я лишь по невежеству своему ранее приписывал Матильде.

Из такой вот перловой крупы всемирного творческого наследия, перемешанной до неузнаваемости с прагматическим сором городской обыденности, и проросло, и расцвело, и заплодоносило то, что я взял на себя смелость назвать нашим жанром. Каждое поколение вольно полагать его своим. И мы, надеюсь, тоже.

Как положено восьмитысячнику, на пике Матильды неосталось места неназванным артефактам Провидения. Взамен всякий маршрут наверх носит имя первовосходителя, как правило, навсегда оставшегося здесь, среди снегов седины и груд постэкспедиционного мусора. Много их тут перебывало в разные годы, впору субботник устраивать, чем собственно и занимаемся.

Вот следы бивака — набросок Вишневского: Вегер, пляшущий на гробе Гринберга. Это из предыстории, сейчас оригинал стоит миллионы.

Вот следы длившегося десятилетиями отчаянного броска Жоры Юдина, который таки породнил Матильду с Мельпоменой.

Это немногое из того, что я способен опознать, а сколько под ногами неопознанного, неидентифицированного! Однако подымая взгляд в разреженном воздухе современности, с горечью убеждаешься, что кругом — одни Кордильеры.

Вот обрыв Жданова — свой прыжок я посвящаю Дню Мехма-а-та-а-а!.. Вот Мончиков разлом. А вот на самой вершине — пентхаус Саймона. Герасим и Муму как эвфемизмы поколения тоже здесь, на узкой полочке над бездной.

Их время сменила эпоха коммерциализации, и путь наверх усилиями местных шерпов стал доступен плановым туристам-толстосумам вроде меня и Карминского. Но твердыней былого у грохочушего прибоя безбрежного океана фантазии возвышается The Rock-(on-roll) персонально Александра Руссаковского, место заключения матильдианского наследия и задорных плясок на периодических вечерних поверках не редеющего, к счастью моему, контингента пожизненных.

Несколько левее во облацех — брадатый семитысячник Блохов с труднопроизносимым вследствие алабамского акцента санскритским топонимом. Официально на картах Гугеля его производят от пика Матильды неким теряющимся при низком разрешении перешейком. Не знаю, не ходил; может, так оно и есть. Однако в далеко ниже лежащих кулуарах базового лагеря иногда поговаривают за грогом, что это не более чем оптический обман, да и официальный километраж его вершины сильно занижен.

Блох уникален во всём, чего касается его прихотливое дарование. Сведущий в антрашá целочисленных отображений, он в контексте Матильды выступает этаким нервическим доктором Хаосом, вносящим в её творчество долгожданный элемент неожиданности. Как иначе оценить её обращение — рукою Блоха — к вершинам мировой поэзии, облагороженной переводом на родной язык? Этот подвиг достоин воплощения в горной цепи: не «Эклектиада» — но Эклектиады!

Там же, на западе, чуть ближе по лучу зрения сплошь испещрённая убористыми машинописными каракулями ямбов и анапестов непроходимая восточная стена Шагина, приводящая любого в дрожь своим систематически отрицательным уклоном. По утрам в лучах восходящего светила взблескивают на ней густо вбитые крюки да оставшиеся навсегда на нетленном страховочном нейлоне жумары неудачливых эпигонов. Да и сам Шагин на трезвую голову теперь на такое бы не решился.

Правее уходит в небеса обетованные обширное плоскогорье Торонтско-Кливлендской диаспоры, покрытое невесть откуда взявшимися осадочными породами, вышками горнолыжных подъёмников и прочими атрибутами вконец обжитого альпийского завтра.

Где-не-где вызывающе торчат из него на манер Аризонских и Красноярских столбов столпы нашего жанра: Старик, Воробьёв, Бунтарь, и иже с ними. Видно, как карабкается по ним подрастающее поколение. Теперь это спорт. Если где и проводить нам Зимние Олимпийские игры — так это здесь. Будет много благодарных зрителей.

К северо-северо-западу меж фьордов брезжит в предзакатных лучах приполярного лета недавно открытый человечеству становой хребет поэзии Александра Рашковского. Мне выпала нелёгкая честь нанесения на карту — нет, не границ её, ибо замкнута она на Торе Громовержце и тем самым безгранична — но рельефа, мультифрактальной текстуры её скалистых лугов и степных ущелий, огнедышащих страстью пляжей и пышущих шампанским пеплом вулканических гейзеров.

К норду, выбрасывая по направлению ко мне алчущие языки, простирается весь в совковых пятнах морены ледник Северного Соседа. Не видать под ним вершин, бывали, да сглажены.

Не скачут по нему холерические голливудские белочки — лишь одна, исконно расейская, грядет неотвратимо, как итог творческого истощения.

Нипочем ему глобальное потепление. Многих смелых таит он в глубоких трещинах и под глетчерной толщей: Андрей Кнышев, Михаил Каськов, Шурик Веркин… Выбраться удавалось единицам (кажется, Толику Шлапаковскому?).

Но что за точка перемещается на стальном фоне наступающего льда? Отвернусь, отсчитаю до ста, повернусь… Да, движется, значит идет кто-то по траверсу. К нам ли? От нас ли? Нет ответа. Прищурюсь в бинокль: ба, не Зингерман ли это? Точно, он. Ступает осторожно, забирает к западу, щекоча титановыми когтями эпидермис режима. Идет налегке, без рюкзака, но с кислородом. Так спускаются, когда память о восхождении еще не греет, и новый путь наверх еще далеко впереди, далеко если. А что это у него в ушах? Не бананы ли от айподовского плейера? А что в них? Не мы ли? Хотелось бы… Удачного тебе сезона, Боря.

На югáх, точнёхонько на одном со мной меридиане окутаны бело-голубым маревом безвизовых отношений синайские холмы не нам, увы, обещанных земель.

Здесь скрижальница и граальница нашего жанра. Хранят их, по Спилбергу, трансцендентальные и недоступные глазу смертных сих творения Божии: херувимы, серафимы, Ярокер, Борщевская, новообращенный Шлапаковский и, наездами, Воловик.

Сюда брести презревшим террористическую угрозу пилигримам с трёх сторон света. Сюда нести дары волхвов и царей в твердых копиях Соломоновых и на оптических носителях. Здесь зазвучать им в преддверии Страшного Суда, ибо сказано в пророчестве: где Хайфа, там Hi-Fi.

А вот на востоке — пусто в ожидании восхода. Там — перевал неофитов. Оттуда приходят, как и я когда-то. Но никто никогда не возвращался обратно тем же путем. One way road. One way ticket. Вперед и вверх, а там… А там вас уже ждут (см. выше).