22 ноября 1963 г.

Даллас
за два часа до прилета
Президента Дж. Ф. Кеннеди

Шумит избиратель, избиратель волнуется, Остановилось движенье на улицах. У губернатора переполох: Парадный пиджак ещё не просох. Женщины (хором): Приезжает Президент, Как бы сделать перманент?! Президент красив, как бог, Не найдет он недотрог. Ах, успеть бы, ох успеть бы! В очереди кто последний? У косметолога — зарплата космонавта. От пудры лица — будто бы в заплатах. — Мадам! Но ведь у вас супруг… — Супруг? (в глазах горит испуг) Ах, милочка, вы шантажистка. Мой муж не знает предрассудков. К тому же это просто шутка. До президента путь неблизкий. Корреспонденты дерутся за место У входа в гостиницу, у подъезда. Работа нелегкая корреспондента: Какой бы вопрос предложить президенту? — Вы любите пиво? — Вы ходите в церковь? — Вы верите в эмансипацию женщин? — Когда прекратиться падение доллара? — Какая зарплата у вашего доктора? Банкетный зал дрожит от испуга: Потерся бархат главного стула. Повар на 8 кг похудел, Остановиться не может он… (Ночью ему привиделся сон, что Президент ничего не съел…) …Запотела оптика у Освальда. «Ремингтон» почистить не успел… — Бросить все и завалиться б в Осло мне! Удалиться бы от этих дел…

А Президент выбирает рубашку. Он и представить не может, бедняжка, Сколько хлопот на мили окрест Сумел наделать его приезд.

Дата не сохранилась, но,
по воспоминаниям Лельки,
это её первый Графоман

Наследники Мао

Гаврила наш прочел цитатник. Цитатник Гаврик в руки взял. — О, это друг мой и соратник! — Вскричал, как только прочитал. Но телевизор вдруг включивши, С прискорбием услышал он, Что чаши жизни не допивши, Наш Мао в вечность вышел вон. — Продолжу я святое дело! — Себе поклялся Гавриил И взялся за работу смело: От плавал, жен он заводил Он бодро выпивал настойку — женьшеня нет, сгодится дуб — И начинал за стройкой стройку (Гаврила наш был лесоруб.) Приятелей двух как-то встретя, — Мы можем все, — сказал он им. В нем искру нежности заметя, — Согласен! — молвил Никодим. Фома сказал: Долой мечтанья! Ну что ж, я за, вперед, вперед! Обмыли это начинанье. Селедку положили в рот. Цитатник по утрам читая, Закусывая огурцом, Они (элита трудовая) Все бредят Кормчим и Отцом. Москва должна нам покориться, Европа будет трепетать! Что стоит этого добиться — Раз-два — вперед — такую мать! Да здравствует земля Китая! Великий кончил жизнь не зря. За ним идут, след в след ступая, Российских три богатыря.

9 октября 1978 г.

На злобу дня с печальным концом.

(Михаил Булгаков, «Зойкина квартира», машинка «Эрика»)

Как цоканье копыт, отцокала машинка, И Старый прекратил на миг свой скорбный труд. Когда потомки побывают тут, От наших тел останутся пылинки, А лист печатный ересью назвут. Профессор, изумляясь, потупит строгий взор, Провозглашая наш конец печальный. Погибли в дебрях книжных гор — Машинка выбила мотив прощальный, В рыданьях промолчала до сих пор. Когда бы Автор знал, какие муки Мы вынесли, печатая его, То на себя он наложил бы руки, Не завещав потомкам ничего, И лиры смолкли б неземные звуки. Но он не знал. И вот уже три дня Три ненормальных с дикими глазами Печатают (и про себя бранят героев нецензурными словами), Волнуются и по ночам не спят. Когда же — чу! — растянется звонок И грубый голос скажет: мы ОТТУДА, Всем безобразиям отмерен срок. Где книги здесь? И только пепла груда Останется от всех печатных строк. Машинку разобьёт и выбросит Иуда… И не поймет потомок бедный: Ну отчего же, отчего Здесь умер Митя, рыцарь бледный, И Старый, и жена его.

18 сентября 1978 г.

Мгла (?)

Графоман на утерянную тему

На церковные ограды опустилась мгла, Город умер… и во мраке тлен, Крыши башен, зубья башен вмиг попали в плен, Только шпиль Адмиралтейства, как гигантская игла, жив ещё в слепой надежде, что бессильна мгла… И вещает с высоты он городу без жизни: Даже если ты крутиться станешь, как юла, смерть тебе, но знай — на тризне скажут громкие слова, Прозвучит тебе хвала… Плакали дома росою, Словно окна слезы лили, Но был скован жестком мглою Город… Тонны… Мили… На церковные ограды опустилась мгла, И церковные ограды падали плашмя… Хлопьями стекло летело, Камни и река вмиг вскипела… Пена, пена, пена, пена… Мгла…

18 сентября 1978 г.

Пиво лучше, чем вода.

– 1 –

Сегодня выборы. От нашего района Два кандидата — выбирай любого. Вот первый — достойнейший муж, но беда: С рожденья фамилию носит — Вода. Другой недостойный, но что за диво: имеет он фамилию — Пиво.

– 2 –

В воскресенье с утра приходи — Карточку в ящик брось, Здесь ты желанный гость нашей демократии. Ты — избиратель. Выборы тайные, общенародные! — Голосуйте завсегда за товарища Вода.

– 3 –

Тов. Пиво вечно пьян, раз привлекался за растрату… Зато Вода к работе рьян и отдает свою зарплату в Фонд мира, Красный Крест, охрану памятников, насаждений… И надо избирать его. Других нет мнений!

– 4 –

Подвели итоги — и не держат ноги: Это удивительно! Это непростительно! Это просто диво — не Вода, а Пиво!

– 5 –

Он нехороший человек, но, хоть об этом знаем — мы голосуем за него: ФАМИЛИЯ КАКАЯ!

22 октября 1978 г.

Вечерний звон.

(М. Булгаков. Мастер и Маргарита. Л.: 1977)

С. Лиходееву

Бокалов вечерний звон — С утра в голове шум. И эта жестокая связь Так много наводит дум. Сумел ли я брюки снять? Который сегодня день? И в чьей постели теперь лежу я, как пальмы пень? С трудом открываю глаза… О мир! Я попал домой! Видно, был трезв в небесах Ангел-хранитель мой. Но кто это, в черном одет, Приперся в спальню мою? И он совсем не похож На га люцина цию. * * * А если хотите узнать, Что было со мной потом, Езжайте в Ленинград — там вышел солидный том…

9 октября 1978 г.

Свеча

См. также пародию Дюльди
в сборнике «Ипостаси»

Моя свеча в метели горяча, Несбыточна, очерчена так тонко. Над белым полем замерла трёхтонка. Да светит ей в ночи моя свеча! Я выйду из подъезда поутру, несомая февральским тихим вальсом, Стоит машина. Я — здорово, Вася! — скажу и нос, как водится утру. Я говорю ему: «Зачем ты груб? Зачем ты пьян, зачем меня тиранишь?» Он дорог мне, случайный мой товарищ, что вечерами провожает в клуб. А после он — в далеких перегонах. Устала я всегда в тоске по ём. По правилам известного жаргона не выжить нам с братишкой февралём.

5 сентября 1978 г.

Сказ о Робине, богатыре святоанглийском

См. также версию Дюльди
в сборнике «Ипостаси»

– 1 –

Зацвела в лесу Шервудском рябинушка, Появился на свет Робин-свет-Робинушка. Глазом меткий, телом складный, безбородый, да не слабый. Счет не вел деньгам — не радуют. Как войдет в Ноттинхам — девки падают. Да свет не мил — ворог дом спалил. Сколотил ватагу сам Ноттинхама около. По шервудским по лесам разгулялся соколом.

– 2 –

Спит, в плащи укутана, Шервудская вольница. Метель следы путает, метель в коттедж ломится. С кем из здешних, нынешних, разделю кручинушку? Эх, каб мне, Мариюшке, да тебя, Робинушку. Эх, по всем малинам-то Я теперь паломница. Где же ты, малиновка… Метель в коттедж ломится… За тебя, мой светушка, хоть в дорогу дальнюю. Народили б детушек Великобритании… Не видать кручинушки ей по день по нынешний, кабы мне, Мариюшке, да тебя, Робинушку. Спит. Меня, залетную, не услышит молодец. Метель ходит около, в окна дышит холодом…

23 октября 1979 г.

Пострижение инока

С. Дюльде

– 1 –

Не лепо ли ны бяшет, братие, начати старые словесы древних повестий о пострижении инока, Сергея Володимировича. Начати же ся тых повестей по былинам сего времени, а не по замышлению Ярокерю. Ярокер бо вещий, аще хотеш песнь творити, то растекается мыслию по древу, серым медведем… нет! не медведем! серым россомахом… нет! не россомахом! серым… волком! да! волком! по земли шизым воробьем… нет! не воробьем! шизым колибрём… нет! не колибрём! шизым… орлом! под облакы. Помяшет бо речь первых времен усобице. Тогда пускали соколов на стаю лебедей, который дотекаша, тая перва песнь пояша. Ярокер же вещий не соколов на стаю лебедей пускаша, нъ свои персты на струны возлагаша оне же сами Дюльдем славу рокотаху.

– 2 –

А начнем же мы повесть давнюю Да от славного князя Игоря, Князя Игоря–свет–Михайлыча, И до наших дней, дней теперешних. И поведаем миру дольнему, Как по утру-то, утру раннему Выходил князь Игорь–свет–Михайлов сын Во широкий двор гастрономовский. И сзывал-то князь во всю глотушку На широкий двор дружину верную. Собиралась тут дружина верная, Словно на подбор все равны были, Телом стройные, ликом светлые. Но меж всех сиял, аки солнышко, Солнце красное между звездами, Юный князь Тверской, Князь Тверской-Ямской, Аль ещё какой — не упомнилось, Славный Дюльдя Сергей, сын Владимиров. Он кольчугу нес, что лебяжий пух, На плечах своих, твердокаменных. Он и меч держал, что былиночку, Во деснице своей, силой налитой. А лицом он был, ровно майский день, Ровно майский день ближе к вечеру. А и славен был он не силою, Славен был Сергей своей песнею, Своей песнею сладкозвучною был он выделен промеж всех князей.

– 3 –

Встарь, во время оно, в сказочном краю ехал Дюльдя конный степью по репью. Время близко к ночи, нету никого. В такт копытам строчки бились в грудь его. Солнце догоняя, ехал день деньской. Напоить коня бы — пить желает конь. Конь — не то, что люди. И, чтоб он не ныл, у колодца Дюльдя спешиться решил. Но, сходя на землю с друга своего, зацепил за стремя левою ногой. И ударясь оземь буйной головой, услыхал он грозный звон, и даже вой. А когда поднялся, пыль отер с руки, — понял: не осталось ни одной строки. Сомкнутые веки, выси, облака, горы, броды, реки, годы и века…

– 3 –

Дальний край заброшенный, ну, почти пустырь. Сенокос некошеный, лес да монастырь. Там, в стенах обители, возле алтаря, с горькою обидою, слов не говоря, позабыв о гордости, не спеша острить, Дюльдя — витязь горестный — принимал постриг. Он былыми ямбами душу бередил. Попик полупьяненький истово кадил. И с тех пор веселия он уже не знал. Вместо князя Сергия — инок Иринарх.

30 сентября 1980 г.

Еще ненаписанное письмо лирика к физику

13 ноября 20... года.
Харьков. Аэропорт.

…Почти что наугад пишу, Я в этом городе пролетом. Но юность птицею залетной меня окликнула сквозь шум. И словно ожил город вдруг и поманил меня огнями, взял за руку, как старый друг, годами оглушил и днями. Быть может, там, в вечерней тьме, в тиши, пред тем, как ставить точку, известный физик ищет строчку в невыходящем буриме… А я средь суматохи дней так и не вспомнила ни разу о милом мастере маразма из милой юности моей. И ты не помнил обо мне, ходил к другим на чашку чая. Эпистолярное молчанье… Неслышный ветер… Тихий снег… Но вдруг — конверт (и от кого?) Листок. Полузабытый почерк, без запятых, тире и точек — смятенье сердца моего. Как фотоснимок полустерт! Черты понятны еле-еле, и вдруг: название мотеля и поворот — Аэропорт… Сотри с усталого лица налет привычный равнодушья, прими, все вспомнив до конца, в стихах протянутую душу. Пером всесильным фразу тронь, Дай объявление в газету: — Меняю синхрофазотрон на Музу, верную поэту.

* * *

…Уж поздно. Где-то бьют часы. Аэропорт огней не гасит. И надпись: "Только для пегасов" у края взлетной полосы. Пора. Почтовый ящик тих. Я, лирик, медленно и верно роняю белый крик конверта и жду, чтоб физик подхватил и вспомнил прежних юных нас, прочтя написанное вчерне… Пегасом рейсовым вечерним я отбываю на Парнас.

13 ноября 1979 г.

Перепародия на Дюльдю

(см. пародия Дюльди на Юрия Левитанского)

Ходят наложницы, веселы, юны и пламенны, каждая в джинсах. У каждой столичный апломб. В светлых аудиториях сдают электродинамику, не зная о разрушительной силе нейтронных бомб. Чья-то дрожит переносица над граммофонной пластинкою, Чьих-то ушей локаторы ловят забытый мотив. Видно, прошла наложница, глянув синими льдинками, старую водородную бомбу в сумочку положив. Ходят наложницы, веселы, в вихрях враждебных затеряны, — желтые скворушки, зяблики, веточки, чудо-цветы… — И посвящает профессору физик стихотворение, где на полях помечено имя его мечты.

5 сентября 1978 г.

Плагиат

Может, поздно, может, рановато, И о чем мечтала много лет: Я теперь известный плагиатор И заправский ветреный поэт. Знаю тайны сложного процесса — Чьи-то строки вдруг перетворить. Слава Богу, как-то поэтесса Научила женщин говорить. Слава Богу!… Сердце рвет на части Творчества великая печаль… После, всем прозаикам на счастье Я заставлю женщин замолчать.

1979 (?)

Напоминальная

Марии Степановне Одеговой
(в девичестве Коротаевой)

Нынче я поздравить сбегаю Коротаеву-Одéгову. Коротаева-Одéгова — юность грешная моя. К Одегóвой-Коротаевой уважение питаю я. Одегóва-Коротаева — красота и обая… Меня ждет с теплом и негою Коротаева-Одéгова. Коротаева-Одéгова налила уже по сто. С Одегóвой-Коротаевой этот вечер скоротаю я. Одегóва-Коротаева — трепетанье и восто…(рг) Мне простит одежду пегую Коротаева-Одéгова. Коротаева-Одéгова в этот вечер родилась. Одегóва-Коротаева, пусть для всех не будет тайною, Одегóва-Коротаева, я хочу поздравить Вас.

9 декабря 1979 г.

Некролог Папе Римскому Иоанну Павлу I

Наш Папа самых честных правил Вчера не в шутку занемог И умер вскоре. Видит Бог, Что нужен Папе некролог. Ведь Папа целым миром правил Своих сограждан во Христе. Но, вам скажу по простоте, Делишкам небогоприятным Он толкованием превратным Свободу дал. Капицы злей, Им был оправдан Галилей. Был Папой позабыт Капица, А за него бы заступиться, Ведь он теперь лауреат, И Папа сам ему не брат. Ещё Папаша наш дал маху, Не предоставив место шаху. Пусть шахи эти мусульмане, Но с милосердием в Коране. Мог в Ватикан принять любого, Хоть Будду, или Иегову. Помог собрать богатства те И сдать бедняцтву во Христе. Но горе нам, почил наместник небес. Гуляет Ватикан. В раю был учрежден воскресник, А в Белом Доме ужин дан.

(??-??-197?)

Письмо с P.S.

На чьих, не помню, именинах Среди знакомых поэтесс В приятном запахе ветчинном Я написал письмо с P.S. « Я к вам пишу. Чего же боле, Что я могу еще сказать? Ведь Вам моей сердечной боли Не пережить и не понять. Меня переполняют чувства. Я без тебя и сам не свой. Мне без тебя темно и пусто. Ночами снится образ твой. Как жаль, что нет тебя со мною, Мой милый ангел во плоти… P.S. Ты извини, что доплатное. Но что поделать — доплати. »

(???????)