Начало ¹

Терриконом запивая золотую мишуру, развалился под трамваем инфракрасный кенгуру. Он лежал, как броненосец, горделивый и хмельной. Над чредой чересполосиц умирал июльский зной.

6 июня 1978 г.

Осень

Желтели березы, скрипела калитка, Листва осыпалась со старых осин… И тихо в саду умирала улитка Ее мне принес мой единственный сын. Он в очи глядел мне спокойно и прямо, И, с клумбы сорвав запоздалую цветь. Сказал мне невнятно: — Ах, милая мама, и я, как природа, хочу умереть! Но вдруг, откровением палеолита И гласом Господним качнув зеркала, — Весна возвратится, — сказала улитка, — живи, мой мальчоночка… И умерла.

11 октября 1978 г.

Свети-Цховели

Был прохладный звук свирели, было черное жнивье. Монастырь Свети-Цховели, откровение мое. Были строки силлогизмов, запоздалые цветы. Был закат жестокой жизни, а потом явилась ты. А потом затосковало, захрипело воронье. Что сегодня с нами стало, откровение мое? И качаются носилки, и касается лица запах воска и бензина, запах спирта и свинца.

6 апреля 1979 г.

Рок-н-ролл ²

Ал. Ярокеру

Обо мне, мой друг, не беспокойся, нервов не растягивай спаржу. В обгоревшем кузове «Роллс-Ройса» я сижу. Тот, другой, не смог, а чем я лучше… «Мне отмщение, и Аз воздам» Что сказать мне откровенья ждущим городам? Над деревней вертолеты воют. Заклинаю именем своим, ею, ими, вами и тобою, пилигрим, ты приходишь к моему порогу, к волосам моим, губам, глазам, чтоб напиться сладостного грогу — что ж я сам? Что я есть? Когда же я состарюсь? Кто откроет миру красоту? Мои руки тянутся к гитаре и кресту.

1978 г.

История наоборот

Казалось, прежняя строка жестокой точкой увенчалась, Но намечается начало, нам запрещенное пока. Полузабытый разговор, Мирок оранжевый в метели, И минование мотеля, и поворот: аэропорт. ........................................... Но и на вираже втором неотвратимо повторится: Елизавета и Мария, история наоборот.

10 ноября 1979 г.

Буриме

Ты помнишь одинокий стог, и рук своих прощальный взмах… Мне до сих пор внушает страх Твой возглас: — О, спаси нас Бог! В твоих глазах застыла синь… Ах, забодай меня комар! Младая дева, лучше сгинь! Я для любви уж слишком стар.

1978 (?)

В ДНД ³

Над семицветьем черных скал кричу: Позвольте! Но кто могилу раскопал Аскольда! Кто повытаскивал мечи и чаши? И хулиганствовал в ночи (знай наших!) Кто осквернил земли родной напевы и забавлялся с одино- кой девой? Но нет ответа мне. Молчит, хладея, земля семитов и славян, земля халдеев. Однако горек мой удел. Век таинств! Что делать мне? Я в ДНД. Светает.

1979

Анри Руссо. “Нападение ягуара на лошадь” ⁴

– 1 –

В час, когда над Амазонкой собирался летний дождик, свой дорожный плащ накинув, дверь задвинув на засов, вышел в сельву прогуляться одареннейший художник, завсегдатай всех салонов, академик мсье Руссо. Он шагал дремучей сельвой, словно лондонским бульваром, он насвистывал из Верди популярнейший мотив, и внезапно на поляне он увидел ягуара, ожидающего жертву под чредой плакучих ив. А навстречу ягуару, экстерьером всех чаруя и величием напомнив стефенсонов паровоз, выходила чья-то лошадь, в неглиже, одна, без сбруи, транспортируя собою небольшой дровишек воз. И никто не описал бы, что тогда меж ними было, и никто не описал бы тот стремительный экстаз, но осталась на картине снежно-белая кобыла… Что ж, уж поздно. Спите, дети. Завершаю свой рассказ.

– 2 –

(монолог лошади)

Утопи в трясине и тине, Обожги перегретым паром, Отрави меня никотином — не трави меня ягуаром! Загоните меня насмерть! Дорожа пиитовым даром, сбросьте в пропасть племя пегасье — не травите их ягуаром! Автострады разят бензином. Сметены роковым ударом, искупаем свою наивность под колесами “ягуаров”.

Сентябрь 1979 г.

Джульетта и Ромео

Осень. Томик Апулея. Небо серою фланелью. И Джульетта Капулетти на панели, на панели. Кузов цвета карамели и сирены долгий вой: лимузин “Альфа-Ромео” пролетал по осевой. И она, не удержавшись, подавив минутный страх, по дороге побежала целовать протектора. Переломы. Руки — плетью. Морфий. Нашатырный спирт. Слезы папы Капулетти. Протокол. Вильям Шекспир.

9 декабря 1979 г.

Пародия на пародию
М. Коротаевой на Б. Ахмадуллину ⁵

Вперед — пятьсот,
Назад — пятьсот…
Вл. Высоцкий

Мотор не заводился. Минус сорок. Его послал во тьму я сгоряча. Над белым полем замерла трёхтонка. Ах, как свеча в метели горяча! Я выронил её в снега косые, Потом в сугробе шарил. Ночь. Мороз. И вдруг — она, сказав: — Привет, Василий! Рукой лилейной мне утерла нос. Под звуки вальса, в пальтеце осеннем Она ко мне, как истина, пришла, И вместо зажиганья (о спасенье!) Заводный ключ тихонько подняла. Она вращала ручку неустанно, Прокручивался двигатель, дрожа, Но я услышал: — Вася, надо ль пьяным ходить в рейса, резиной шебурша?» И понеслось: — …по дальним перегонам ты бродишь, а меня тиранишь, бьешь… Но я сказал ей: — Ша. Крути, Матрена, а то потом костей не соберешь. Она запричитала воем тонким, И бабьих слез не выдержав, взахлеб Вдруг завелась треклятая трёхтонка! Мы выжили с братишкой-февралем.

5 сентября 1978 г.

Мадригал ⁶

Сударыня, вчитайтесь в скупую пылкость строк! Но чувственность растает, Грядет сума и рок. И царственной осанки Сиятельный злодей Направит ваши санки Сквозь сумрак площадей В патриархальность плена (…оскал борзых собак, прозрачные соленья в высоких погребах…). Сорокалетней ссыльной В сибирской стороне Вы вспомните о сыне: Кто знает, жив ли, нет? Малиновые ситцы, Кедровые дрова… Истории Российской Не обойтись без вас. Не усмирить убийцу. Вам двадцать первый год. Охота вам влюбиться в подателя сего.

1980

Исповедь ⁷

Под вечер чуткими ушами я ощутил сквозь забытье неосторожное шуршанье шершавой нежности ее. И продолжалось до заката (кружился снег, камин гудел) то, что светло и деликатно воспел Эрнест Хемингуэй. Но поутру, когда куранты свою мелодию поют, я ощутил (как это странно…) пустой постельный неуют. Она ушла не попрощавшись, и в абсолютной пустоте лежат забытые перчатки и оскорбительнейший чайник кипит на газовой плите. Светало. Лаяли собаки. Туман за окнами слабел. И я поставил фугу Баха на девяносто децибел. Ревел орган в электрофоне, летел стремительный мотив… Вторым дыханьем марафонца взорвался страсти рецидив, и пасть страдальчески оскалив, навзрыд раскрепощая плоть, я устремился в зазеркалье, но вдруг споткнулся о стекло. И признавая пораженье, у этой женщины в плену, я трижды плюнул в отраженье и тихо тявкнул на Луну… .................................................... Виденьем росписи наскальной, из-за невидимых кулис ко мне вошло из зазеркалья скопленье незнакомых лиц. Интеллигентен и раскован, легкораним и мягкотел, Андрей Арсеньевич Тарковский ко мне сквозь форточку влетел. И рассказал, как на базаре среди застенчивых грузин он торговал почти что даром американцу апельсин, как на пустом футбольном поле, являя в голосе металл, он Форду Френсису Копполе Апокалипсис прочитал. (Потом сказал: — Поэт, простите, жара у вас, мой пресс сопрел. — И промокнул джинсовый свитер прямоугольным пресс-папье.) Потом лавина стеклотары затанцевала у дверей. Явились трое санитаров в обличье трех богатырей. И сразу смолкли децибелы. Добрыня молвил: он дебил. А эту шлюху звали Белла, и я тогда её любил и некий сумасшедший скульптор ваял из вещества сердец моей мечты широкоскулой закрепостившийся крестец.

19 ноября 1979 г.

Плач о разбитом вискозиметре ⁸

Е. П.

– 1 –

Что с тобою, мой любимый вискозиметр, вискозиметр? Неужели ты измерил вязкость страха, вязкость смерти? (Ну а я все вижу сверху, как по карте, на двухверстке: наши парки, наши скверы, наши зимы, наши весны, наши весны, наши зимы, вискозиметр, вискозиметр!) Как стекло твое светилось! И струились в тонких венах реактивы, реактивы высоко и вдохновенно и слагались вдруг поэмы, было счастье, было время романтических историй, вечеров лабораторных… (Григ, Шопен, Айзек Азимов…) Вискозиметр, вискозиметр… Все заветное разбито. Вдалеке дымят заводы. Я измерю вязкость водки. Вискозиметр. ВИСКОЗИМЕТР!!!

– 2 –

Я вновь заплачу над строкою… Что вы смеётесь, паразиты! Моею дрогнувшей рукою разбито сердце вискозиметра. Он в снег упал, разбившись, замертво, и друг его ночами зимними слагает строгие гекзаметры о злых невзгодах вискозиметров. А я открою душу ветру, себе скажу: ах! c´est la vie, и в ожидании любви поеду в гости к амперметру…

10 ноября 1979 г.

Сонный сонет

Когда в округе смолкнут птицы, и станет ночь, как нож, остра, и в небосклоне отразится смятенье нашего костра — тогда, под пологом шатра, в себе усталость возлюбите и спите, спите, спите, спите во сне превозмогая страх, и я усну. И во сто крат мне сон покажется прекрасней, и я тебя окликну: Здравствуй! И ты ответишь невпопад, и буду, как ребенок, рад, что все вокруг совсем иное, все — оборотной стороною, а я тебя опять узнал! Под торжествующей Луною я в диалоге с Сатаною благословляю веронал.

Август 1979, Червоный Донец.

Баллада о Робине Гуде
и Ноттингемском шерифе ⁹

–1–

Ой ты гой еси, добрый молодец, добрый молодец, Робин Гуд лихой! С малых лет тебя обучил отец и мечом рубить, и пахать сохой. Но в душе твоей назревал протест супротив господ феодальныих, и ушел стрелок во Шервудский лес, за собой повел пролетариев. Коль асфальт варить — так смола к смоле. Коли избу рубить — так стена к стене. Коль из лука стрелять — так стрела к стреле. Коли насмерть стоять — так спина к спине. И собрал стрелок восемнадцать душ удалых парней, буйных люмпенов. Говорил стрелок: — Натерпелись уж, берегись, буржуй! И грозил войной.

– 2 –

В Ноттингеме жил молодой шериф, заезжал шериф во Шервудский лес. Он собой красив, как Омар Шариф, и умом хитер, да душой подлец. Повстречал его славный Робин Гуд, говорил ему таковы слова: — Ты зачем, шериф, к нам направил путь, али ты забыл, кто тут голова? Лучше б ты, шериф, на коня не лез, не держал в Шервуд пути долгого. Али ты, шериф, прожил сотню лет? Аль устал носить буйну голову?.. Отвечал шериф, подтянув седло, застегнув доспех цельносваренный, говорил шериф: — Отойди, хамло, не хочу с тобой разговаривать! — Больно ты, шериф, лезешь на рожон. Ты в тюрьме сгноил много тысяч нас. Ты охоч, шериф, до крестьянских жен, ты преследуешь инакомыслящих. Не берись за гуж, ты, шериф, не дюж супротив народу-то цельного! И сбежались тут восемнадцать душ, зачали вязать полицейского. Леву ноженьку — к строевой сосне. Леву рученьку — за столетний клен. Праву рученьку — к земляничине. Праву ноженьку взял Малютка Джон. Размахнись, рука, раззудись, плечо, распрямись, сосна, без задоринки! Испроси, сосна, у него отчет, разорви шерифа на стороны! Леву ноженьку — в славный Лондон-град, в управление Скотланд-Ярдово. Леву рученьку — в королевский сад, дабы было им неповадно бы. Праву рученьку — в Ноттингем к жене, уж она, мерзавка, порадуется! Праву ноженьку переслали мне, и о ней сложилась баллада. Всё.

23 октября 1979 г.

Архыз

– 1 –

Весна. Архыз. Цветенье маков. Их описал Чингиз Айтматов. Листаю я, беглец из Харькова, Горно-Архызскую архаику. Певец всего великорусского, Я перечитываю Грузию. Но не унижусь до охаивания, Как мудрецы великоханьские.

– 2 –

Над долиною бледно-розовой Я висел на шнуре нейлоновом. И апостольской светлой прозою Где-то эхо бродило склонами. Надо мною друзья курили, Чай варили, кричали что-то. Кто-то матерно и небрито В микрофон просил вертолета. А внизу подо мною, грешным Светом вечности осиянным, Разворачивалась неспешно «Пастораль» Иоселиани. Шли бараны. Рождались внуки. И в предчувствии цинандали В странном танце сплетая руки, Старики виноград топтали. И селенью мудро и пристально Улыбался Отец народа, В лобовом запрессован триплексе Председательского вездехода. И ребенок твердил старательно Чьи-то строки день ото дня… Погодите, шепчу, спасатели! Не вытаскивайте меня.

1980

Сладкие стихи ¹⁰

Что ты бродишь, как во сне? Сядь, остынь. Ночью выпал сладкий снег На скиты. В апельсиновой росе Дерева, И сугробами осел На церквах. Я тебе не делать зла Дал обет. В храме крыса умерла: Диабет. Ей приход архиерей Посулил, Доставал один еврей Инсулин, Но гудят колокола На заре. Ночью крыса умерла В алтаре. В палисаднике рычит Львиный зев. Как себя переключить На резерв? Нас удержит акваланг На плаву. В храме крыса умерла. Я — живу. Растворяется в ручье Из вина Монастырских кирпичей Рафинад.

22 июля 1982 г., р. Воньга

Сибирская тоска ¹¹

К чему теперь искать устало и тревожно лекарства от разлук, спасения от бед? На станции Тоска гудят электровозы, проходят поезда к тебе, к тебе, к тебе. Пропитано жилье реки дыханьем льдистым. У нас и у зверья один теперь удел. Я сто десятый день пью кислый спирт с радистом, и сто десятый день не наступает день. Механики в кругу устало точат лясы. Над нордом горизонт сиянием объят. Вчера с тоски ходил через пролив к Аляске. Вернулся с полпути. Там тоже нет тебя. А ты в своей Москве живешь и хорошеешь, с утра собой даря зеркальное стекло. Сегодня целый день долбил ломом траншею, потом дрова рубил — и то не помогло! Промерзший хлеб жую, и забываю бриться, и сто десятый день вмерзаю в эти льды… Снимите со стены портрет киноактрисы! Иначе, мужики, не миновать беды.

Декабрь 1981 г.

Венчанье актрисы

Вам нынче 'за тридцать', ну что же, дерзайте. Венчанье актрисы. И очередь в ЗАГСе. За дверью, заждавшись, сигналят извозчики. Лицо — без гражданства. Фигура — без возраста. Вы вся — на экране. Вздохнув обреченно, счастливый избранник хлопушкою щелкнет… Который там дубль? Вы скрываете это. Ваш сын в ресторан заглянул за шампанским. Сигнал режиссера — и в конусе света коснется кольцо подагрических пальцев. Но очередь в храме так неумолима: Вперед, ветераны! Вперед, инвалиды! В едином порыве Надежда — и спесь. Вы сорок вторые. Вам надо успеть.

Октябрь 1981 г.

Парашют ¹²

У природы попрошу я судьбе моей впридачу золотистый парашют, именуемый Удачей. Изумрудною весной, от предчувствий холодея, ты скроишь мне запасной, именуемый Надеждой. Голубой аэроплан, нам ниспосланный с тобою, пристегнет мне два крыла, именуемых Любовью. Но обиду затая, на плите читая имя, спросишь, отчего же я не воспользовался ими?

Ноябрь 1982 г.

Из цикла «Токсины» ¹⁴

(не окончено)

Можно вилкою убить, можно ложкою, Как на горло наступить ложноножкою. Засорить себя мякиною хлебною, Заразиться спирохетою бледною, Скрасить жизнь себе мутацией генною, Отравиться натощак галогенами…

Июнь 1980 г. Бердянские военные лагеря. ПХД.

Пост №2. ¹⁵

Двести десять шагов. Три минуты витка. Двести десять шагов. От грибка до грибка. Догорает закат на оскале штыка. Слева — проволока. Справа — проволока. Пропыленный насквозь, спит ночной полигон. Нескончаемый кросс — двести десять шагов! Звезды меркнут в зените. Ведь смотрит на них Золотистая смерть магазинов твоих. Но смывая с ланит караульную спесь, Над пилоткой звенит комариная песнь.

Июль 1980 г. Бердянские военные лагеря.

Офицерское ¹⁶

К-ну Мещерякову
Николаю Сергеевичу

Товарищ старший лейтенант, не надо паники. Не в наших правилах приказ оспаривать. Так значит, вот она пришла, твоя Испания, Неотвратимая дорога зимняя… И что казалось невозможным, стало будущим. Который год стучалось в дверь, да все не верилось. Цветенье вереска туманы занавесили. Как будто зеркало. Глядеться некуда. И лишь в глазах твоих устало отражается Ночь привокзальная, такси зеленые. И наше прошлое, навек запечатленное зрачками жадными…

Август 1980, г. Артемовск

* * *

Значит, дело движется к осени. И владычица летних грёз Отразит в бирюзовом озере Паутину нагих берез. Эта осень наступит исподволь, И наутро я, осмелев, В наготе прочитаю исповедь Обезглавленных королев.

Сентябрь 1980, г. Артемовск

Роберт Лоуэлл (1898–1979), США

Монолог Александра

Бедность моя искупила гордыню мою. По кирпичу растащили вселенское царство… Прах Александра, но равен ли я Александру? Бедность моя искупила гордыню мою. Бедность моя искупила гордыню мою. Вновь прокляну испитой гуманизм Каллисфена. Вздрогнут внезапно от крика хрустальные сферы звезд неподвижных. Как здесь неуютно, философ! Бедность моя искупила гордыню мою. Я одинок. Я теперь понимаю величье пышных процессий когда уходили навеки те фараоны навеки ушедших династий Вы понимали в чем суть и в раскрытые настежь двери Аида входили за вами неспешно триста рабов три жреца белокурых и тридцать юных наложниц чье тело как гибкий орешник Я понимаю тебя, открывающий шлюзы на Шпрее. Я понимаю тебя, Иегова гайанский. Скольких Приам захватил за собою троянцев? Благословляю тебя, о наследник Пелея. Я, Александр, Искандер, покоривший полмира — я террорист. Палестинец в кабине пилота. Палец на кнопке. Как здесь неуютно, философ! Я не успел. Торжествуйте, мои пассажиры. Бедность моя искупила гордыню мою. Вслушайтесь, сильные мира, в стенанья пророков! Бедность моя не порок. Она хуже порока, ибо она искупила гордыню мою.

1981

Джон Браун М’Бони (р. 1944), Заир.

Моя земля хороша. Она черная. Моя мать хороша. Она черная. Руки ее хороши. Они черные. Женщина моя хороша. Она черная. Дети мои хороши. Они черные. Черное — хорошо. Черное — хорошо. Черное — хорошо. Отчего же я седею? Разве я сделал что-нибудь дурное?

1980

Санту ду Аспидейру (р. 1927), Португалия.

когда перестанут приходить письма от тех кто делал вид что любит меня когда исчезнут те кто любил меня на самом деле наконец когда исчезнет последнее различие между теми и другими я наконец вздохну спокойно и приду к Тебе и скажу так о Всеблагая Ты одна знала как мне хотелось жить и выйду из храма.

13 июля 1982 г., о. Энг

Суламифь ¹⁸

Я умею уйти до зари, не пробудив
ни звезды сырой, ни сверчка
под дверью, на лая собак
в пределах земных…
Алексис Леже

– 1 –

Соломона многомудрого сломив, На приступочке уснула Суламифь. Так в чертоге повелителя спала Евреянка, сексуальная, как лань. Сколько страсти в исступленьи тел нагих! Но сказал царевне «здрасьте» Элогим, И сошла жена, пригожая на вид, Говоря по-древнегречески, в Аид. Десять месяцев с тоскою, как с сумой, Царь Израилев, Премудрый Соломон. Суламифь, Суламифь, пташечка… Он над реченькой жалобно поёт. Приходили Сарра, Мирра и Рахиль — Отвернувшись, он прикинулся глухим. Попытала счастья дщерь Иезавель — Он не глядя её выставил за дверь. И Царицын был визит не ко двору — Зря процокали копытца по двору. Суламифь, Суламифь, пташечка…

– 2 –

Снова, снова вспоминает Соломон, Как, не смазанный, скрипел дверной замок, Как на цыпочках входила Суламифь, Как соски ее тверды, как доломит, Как на зорьке говорила: Соня мой! Съел пуд соли с Суламифью Соломон. Где то тело, что манило и влекло? Все истлело, улетело, утекло, Но осталось, несломимое, как миф: Саламандра, соломинка, Суламифь.

– 3 –

Шаг твой отмечен смертью Так почему же утром Ты припадаешь снова к свежести родника? Всякое совершенство Нас приближает к небу Просто обрушив небо вровень твоих колен. Все познаю в сравненьи И на пороге света Слушаю осторожно звонкую песнь цикад. Все возвратится в землю Ибо идет из праха Все повторится в мире кроме тебя, Кармен.

– 4 –

Вдовый царь себя тоскою истомил. Не вернется золотая Суламифь. Что томление тебе, Экклезиаст? Что отшельнику в Тибете бог подаст? Треугольниками скрещивай лучи. Не вернется, не воскреснет, хоть кричи. Эхнатон, ну тот подался бы на Дон. Эх, на то он, Эхнатон, и Эхнатон. Стенька Разин персиянку — сам! — за борт. Герострат бы с горя выстроил собор. Наш мужик женился б хоть бы на рябой — Надо жить, как говорится, dear boy! Так быть может, Соломончик, ты осёл? Брось терзаться, напускное это всё! Как говаривал горячечным умам Мой приятель, многомудрый Цукерман.

– 5 –

Я уйду от бессильных грез В заповедный простор саванн. За чредою синих озер Затеряется караван. Где по трупам ступая вброд Прочь от солнца стада пылят, Я узнаю, как пахнет кровь Крокодила и короля. Чтобы выжечь свою любовь, Закрепленную естеством, — Да схлестнутся Незримый Бог И зулусское колдовство! Если смертны пути мои, То стараться ли избежать Ассегая, стрелы, змеи И метательного ножа? Прекратится усталый бред Пережившей себя судьбы. У истоков великих рек Похоронят меня рабы. И о том, что Холмы Луны Упокоили царский труп, Вам во мгле возвестят слоны Гомерическим ревом труб В танзанийской сырой ночи, Где, от страсти навеселе, Золотую струю мочи Испускает облезлый лев.

– 6– 

Спи спокойно, Соломон, библейский царь, Все, как было, все, как прежде, все, как встарь. В глубь веков гляжу сквозь дымное стекло: Человечество хотело и могло. К цирку шла порнографическая чернь. Горько корчился Антоний на мече. В перекрестье цепких Иродовых глаз Саломея вытанцовывала казнь, Меж грудей ее проблескивал оникс… А Спаситель выгораживал блудниц. От ордынца не откупишься рублем. Реализма пригубил Андрей Рублев. Нэнси с Томом отгоняли комаров. Непристойно хохотал Декамерон. Инквизитор скалил веки в балахон. И карабкался Монтекки на балкон. Сифилитик Сирано де Бержерак, Исходя сонетом, дрался за Аррас. В Монплезире лейб-гвардейский фаворит Опрокидывал на трон императриц. Белошвеечка скрывала свой позор. Исповедовался истово Руссо. Русский царь под грохот пушек шел в альков. И соперничали Пушкин и Барков. Достоевский, развитой не по годам, Посещал эмансипированных дам. Был солдатке солон мёд на цвет и вкус. И трещал в салоне мод китовый ус. На волне в опасной близости от скал Миноносец миноносицу ласкал. Из борделя сквозь сумятицу дверей С криком “Эврика!” кидался Зигмунд Фрейд. Электрической свечой озарена, Гимназисточка читала Куприна. Да свершится же и ныне меж людьми Еретическое таинство Любви!

3 ноября ÷ 10 декабря 1982 г.

* * *

За все мои грехи, преодолев тоску, пришли ко мне стихи, босые по песку. Их слог щемяще тих, но ритм навзрыд тяжел. И был последний стих неуловимо-желт, неистребимо-бел, неизъяснимо-рыж, как снеговой пробел на рыжей жести крыш. Они ушли туда, где я все так же юн, не уронив следа на силуэты дюн.

Август 1979 г., Червонный Донец