Обращение к внутреннему миру нашего современника — не редкость в поэзии второй половины семидесятых. Весьма характерно, что тема эта звучит преимущественно в произведениях молодых поэтов, делающих лишь первый взнос в свой парнасский кооператив. Однако стихи, о которых я имею честь писать, принадлежат перу отнюдь не начинающего. После долгих лет вынужденного перерыва к творческой деятельности возвратился поэт, с именем которого связана целая эпоха отечественного стихосложения.

Ал. Ярокер. «Неизданное» (изд-во «Турбины»). Эта книга стихов, появившаяся недавно под прилавками книжных магазинов, привлекла всеобщее внимание. С ее появлением книжный бум достиг БАМа! — это говорит само за себя!!!

Недостаток времени и бумаги не позволяет мне проанализировать сборник в целом. Остановлюсь лишь на одном, с моей точки зрения, этапном в творчестве поэта произведении — небольшом, но необыкновенно ёмком поэзе «Подражание себе» (“Он шёл…”). Всего 8 строк — но как просторно мысли!

Поэт-современник Вознесенского и Тарковских (обоих!), Евг. Сазонова и А. Ахматовой, друг Коротаевой, автор блестящих переводов Эзры Паунда и Хайяма, зачинатель производственно-этического жанра в нашей поэзии (вспомним лишь его поэму «Дни турбинных»), прекрасный сатирик (цикл «Прелаты в пенатах»), он и здесь остаётся верен себе. Стихи его философичны и малопонятны в лучшем смысле этого слова.

Подводя итог творческому и жизненному пути, поэт обращается к своему абстрактно-духовому наследнику — молодому длиннокудрому чуваку, который идет по жизни, теребя магнитофоном нервы окружающих.

«Трудный подросток», «влияние улицы» — как много штампов в последнее время расплодилось в литературе о длиннокудрых. Но необходим Талант с большой буквы Александра Ярокера, чтобы увидеть, что глаза длиннокудрого блестят отнюдь не от выпитого алкоголя и не от предвкушения сомнительных развлечений — нет, в них поэт узрел орлиным оком вселенскую тоску по НЕЙ. И не только страсть владеет длиннокудрым; вообще, поэт не конкретизирует её образ. ОНА — это и неоткрытые острова, и ГЭС, и ЛЭП, и БАМ, и сом, трепещущий на упругой леске над белым озером туманным утром, вернее, ощущение победы Человека над темными силами природы, которые он, этот сом, олицетворяет.

ОНА — это та всемирная Мудрость, сумма знаний миллионов поколений, которой надо овладеть, как известно, чтобы стать строителем нового мира (Ленин В.И. «Задачи союзов молодежи» (Речь на III съезде РКСМ 2 октября 1920 г.) Полн. собр. соч., Т. 41, стр. 301).

Но где же ОНА — этот объект влечения длиннокудрого парня в рабочей спецовке или белом халате, в джинсах «Lee» или шапочке «Муза», часах «Сейко» или болотных сапогах? ОНА — вокруг. ОНА бредет по снегу за аэросанями геологов, вся разбредаясь и бередя их души стремлением подарить стране новые кубометры, тонны и килокалории полезных ископаемых, которыми так богата наша Советская Сибирь; жарким солнцем термояда отражается ОНА в лысине молодого физика, сложившего длинные кудри за новый шаг в познании здания мироздания; ОНА — в твердом Нет! миллионов, протестующих против нейтронной бомбы, и водопроводчика, отказывающегося от магарыча.

ОНА — везде, где ступала нога советского чувака.

Последние строки стихотворения вызывают некоторое недоумение. Что имел в виду поэт? Но недоумение сменяется доумением и восторгом, когда читатель, продравшись сквозь чащу метафоры, познаёт наконец великую Сермяжную Правду жизни, выраженную в Статье новопринятой Советской Конституции: «Защита Социалистического Отечества есть священная почетная обязанность каждого гражданина СССР».

Дважды в год облетают длинные кудри 18-летних чуваков. Меняется их фетиш — от Демиса Руссоса к Ивану Бровкину и подполковнику Бабушкý. Нега, и готовность сложить не только кудри — вот что владеет молодежью семидесятых.

Художественные достоинства стихотворения очевидны. Оно, как и другие опусы из сборника «Неизданное» Ал. Ярокера, займет достойное место в сокровищнице советской многонациональной литературы.

Все мы любим поэзию. Мы любим мастеров, любим начинающих, молодых поэтов и всегда с большим интересом следим за их многогранной деятельностью и творчеством. И вот недавно одна из центральных газет поместила новое произведение известного широким массам автора. Стихотворение вызвало массу споров и, в общем то, принято читателем и некоторыми критиками благосклонно. Мы не будем подробно останавливаться на достоинствах этого опуса. Мы разберем его с другой точки зрения, с точки зрения, которая тревожит сейчас умы всего человечества.

Вот Автор призывает нас воспеть куркуля Понтифара. Бог с ним, что он куркуль. Может, сейчас даже модно их воспевать. Я даже вполне могу понять чувства Автора, узнавшего, что Понтифар истребил крыс. Эти создания всем нам мерзки и отвратительны. Но нельзя же это делать в таких масштабах! Не нарушит ли это экологического баланса?! И вообще, нас поражает довольно-таки халатное отношение Автора к экологии.

Вот, например, Автор просит богов (я уже не говорю о неуместности мистики в такой момент, но спишем, так и быть, и это на моду) простить Гомеру падение Трои. Но как же так! А сколько пыли, обломков штукатурки и других отходов вскрывшихся внутренностей Трои образовалось и покрыло в изобилии окрестности! Чем же дышать?! Как жить в такой атмосфере? И становится ясным и плач Андромеды, и необходимость завлекающих в этот край сладкозвучных сирен.

И мы говорим — нет прощения Гомеру!

И в который раз приходится обращать внимание Автора на засилье мистики в стихотворении. Мы с оторопью рассматриваем новый образ — призрак. Но товарищи, не призраки загрязняют окружающую среду!!! И нечего сваливать всю вину и ответственность на призраков. Нас вновь и вновь поражает легкомыслие Автора. Все у него о’кей и в порядке. А из-за чего? Да, дождь прошел, и атмосферные осадки прибили, видимо, к земле и этиловую дымку, и угар и т. д. Но нельзя же всегда надеяться на дождь! Тем более, что и сами-то облака серебрятся как-то украдкой. Значит, не все «о’кей»! Значит, прощать и воспевать еще рано! И об этом не подумал автор этого, в целом, несомненно удавшегося произведения.

В августовской книжке журнала «Иностранная литература» в антологии восточной поэзии мы вновь встретились с классиком арабской литературы, поэтом, музыкантом, философом шестого века Мухаммедом Али. Его изящные газели, глубокие проникновенные оды, тонкие рубаи до сих пор поют уличные мальчишки на перекрестках Каира. Творчество его уже знакомо советскому читателю по прекрасным переводам русского узбекского акына Шайтанбека («Рубаи»). Теперь же «Рубаи» Мухаммеда Али вышли в новом переводе молодого востоковеда-аматора Александра Ярокера. О нем и речь.

Скажем прямо, качество перевода крайне низкое. Ал. Ярокер всегда отличался полным пренебрежением к форме восточного стиха, считая её архаичной и чересчур изысканной. Известна его программная статья «Рубай рубаи» («Лит. газета»), а также переводы Фирдоуси, выполненные лесенкой. Но такое вольное обращение с первоисточником, как в рубаи «Пророк» (“Я иду в это звучное утро…”) — неожиданность даже для нас, давно и пристально присматривающихся к деятельности Ярокера.

Мы попытаемся детально разобрать недостатки нового, с позволения сказать, перевода, сравнивая его с подстрочником (издание АН СССР) и превосходным изложением Шайтанбека.

Да, не в ладу Александр Ярокер с ударениями. Более того, переводчик несколько искажает смысл рубаи. У Мухаммеда лирический герой лишь вестник Высшего Существа, которое, как известно, поэт-философ-просветитель понимал как воплощение многовековой мудрости поколений, которую он, поэт, передает дальше, сквозь века. В переводе Ярокера Мухаммед обращается в некоего авантюриста, которого «гремящее нутро» «потащило» по жизни и занесло с воем и гиканьем в Мекку. Кстати, арабское "Меккá", которое востоковед-аматор Ярокер, знакомый с языком, сохраняет в переводе, звучит в русском контексте по меньшей мере странно. Необходимо уважать родной синтаксис! "Меккá" — по-русски "Мéкка", а если вставлять в перевод иностранные слова, то правомерно спросить, — зачем тогда переводчик?

Выражение же "гремящее нутро", достаточно образное, характерное для поэзии ЛЕФа 20-х годов, в контексте читается чересчур буквально, как если бы единственным стимулом пророка был голод, от которого он и вопил сквозь века.

Ну что ж, форма, как известно, вторична, тем более, что языку Ярокера не откажешь в образности. Но посмотрим, что переводчик творит с содержанием.

Автор — в переводе, «переосмыслении» Ярокера — самодовольный карьерист, явившийся в Мекку лишь для того, чтобы насытиться «какавой и вишней». Ярокеру не откажешь в способностях. Образ такого человека он рисует метко, по ассоциативному ряду. Видимо поэтому вино — тогда, до распространения ортодоксального ислама, широко употреблявшееся на Востоке — обращается у него в «какаву» с явно мещанским привкусом, а кишмиш — изысканное кушанье — почему-то в вишню, которая там и не растет, зато ассоциируется с тихим садиком и слониками на диване.

Но излишне говорить, что такая интерпретация побуждений великого народного поэта и мыслителя крайне вульгарна и отдает излишним самомнением переводчика.

Как хладнокровно издевается Мухаммед (разумеется, в переводе Ярокера) над чувствами бедняков, отдающих, быть может, последнее за надежду, лишь надежду на лучшую жизнь:

И это Мухаммед, который, непродолжительный срок будучи эмиром, содрал (буквально) семь шкур со своего визиря, который жестоко обращался с дехканами! Этого правящая верхушка не простила поэту. Через полгода он был уволен. Последними его словами были: «Я сделал все, что мог.»

И это его носило по свету «гремящее нутро»?

И это он проповедовал за какаву?

Нехорошо, товарищ Ярокер, вводить в заблуждение советского читателя. Не все еще в нашей стране владеют арабским языком настолько, чтобы читать Мухаммеда в подлиннике.

Еще одна деталь. В русском языке глагол "вскакивать" (от которого, судя по всему, происходит слово "повскакали") имеет смысл "запрыгивать", "садиться на" с оттенком подъема, но никак уж не "слазить" с оттенком спуска. Для этого существует глагол "соскакивать".

Поэту-переводчику не лишне знать об этом. В нашем случае возникает правомерный вопрос — а родной ли язык русский для Александра Ярокера? Мы в этом не уверены.

Резюмируем. Редакции журнала «Иностранная литература» в дальнейшем следует с бóльшим вниманием относиться к подбору кадров переводчиков для своих публикаций. В этом залог взаимопонимания между народами.